Незакатные оны дни: Часть 1 — С.Полякова

11.12.2008

Встреча с Парнок определила вступление Цветаевой в незнакомую ей область любовных отношений. Для посторонних глаз Цветаева и Парнок прошли по жизни друг друга точно в шапке-невидимке: стихи «Подруги» не имеют посвящения, а события, послужившие толчком житейского и поэтического переживания, остались почти совершенно неизвестны.

Архивные поиски позволяют все же сквозь туман времени различить отдельные эпизоды, поставить некоторые вехи, а главное — ощутить атмосферу этих отношений. Но, увы, наши сведения скудны, отрывочны и односторонни, так как цветаевский архив 1914— 1916 гг. в связи с ее отъездом из России частично был утрачен, а от бумаг Парнок, кроме стихов, ничего не осталось.

В подобном положении приходилось, как археологу, довольствующемуся для своих реконструкций черепками, не гнушаться самыми малозначащими, даже как будто ничего не говорящими свидетельствами.

Скудность источников определяет еще одну особенность этой книги — поэтический материал, подчас привлекается для установления фактов реальной жизни. Автор при этом отдает себе отчет, что поэзия и правда не совпадают «фотографически», а в большей или меньшей степени расходятся, так что на основании поэзии можно восстанавливать только самые общие контуры правды. В нашем случае, когда важны не столько факты, сколько вызываемые ими психологические состояния, такая метода оправдывает себя. Будь даже описанное событие — чистая фикция или ретушированная реальность, его психологическое содержание всегда подлинно.

Цветаева и Парнок встретились в октябре 1914 года. Первое стихотворение «Подруги» датировано 16 октября, следовательно, знакомство состоялось около 16-го, так как в те годы стихи Цветаевой обычно бежали вслед отраженным ими событиям и чувствам19. Эта важная веха в жизни обоих поэтов закреплена для нас — других упоминаний о первом их знакомстве не сохранилось — в № 10 «Подруги». Встреча происходит в одном из московских салонов20, и автор, стоит будущей его подруге переступить порог, уже предзнает всю важность этой минуты. Еще не осознанное притяжение, даже влюбленность, выражается в охватившем обеих смятении, в безотчетных движениях и словах, в том ощущении загадки и значительности, которое служит предвестьем любви.

При появлении в гостинной Парнок Цветаева поднимается со своего места:

Движением беспричинным
Я встала, нас окружили.
И кто-то в шутливом тоне:
«Знакомьтесь же, господа!»

За этим жестом следует другой, подсознательный и тоже полный смысла:

Я полулежала в кресле,
Вертя на руке кольцо.

Цветаева делает это, сама еще ничего не зная о своей любви, «предвкушая стычку с каким-то, глядевшим косо», кто до нее, очевидно, разгадал смысл происходящего.

Волнение все более и более нарастает:

Вы вынули папиросу,
И я поднесла Вам спичку,
Не зная, что делать, если
Вы взглянете мне в лицо, —

охватывая и собеседницу Цветаевой, она рассеянно-безотчетно вынимает из сумки и тут же роняет платок.

А вот первое впечатление:

Я помню, с каким вошли Вы
Лицом, без малейшей краски,
Как встали, кусая пальчик,
Чуть голову наклоня.

Уже здесь рождается умиление, столь типичное для отношения Цветаевой к Парнок. Ведь денумитив «пальчик» не связан, как в других пьесах этого цикла, с кругом инфантильных эмоций, характерных в подобных связях, о чем еще пойдет речь; он, естественно, чужд и пошлости словоупотребления зубных врачей и пехотных офицеров. Замечательно тонко Ахматова уловила эту окраску слова, сказав о Пушкине:

…Какой ценой купил он право,
Возможность или благодать
Над всем так мудро и лукаво
Шутить, таинственно молчать
И ногу ножкой называть?

Цветаева не пользуется тут ни одной из привилегий, дарованных Пушкину его талантом. Ее «пальчик» ближе к умильности народно-фольклорной дикции и соседит с такими ее образчиками, как «лапотцы», «шуйца», «питьецо» и такими стилизациями под эту народную дикцию, как цветаевские денумитивы, на каждом шагу встречающиеся в «Царь-Девице», вроде:

И каждый пальчик-то
Как царь закованный

(Ц. стр. 363)

или

Гром-барабанщик обе ручки
По локоток себе отбил

(Ц. стр. 256).

В контексте смутных предчувствий следует понимать и загадочную фразу, произнесенную Цветаевой:

О, будьте моим Орестом!

Героиня стихотворения могла истолковать этот возглас как приглашение к дружбе — «станем такими же верными друзьями, как Орест и Пилад», но могла понять его и иначе — увидеть здесь предложение быть ей братом (Орест ведь славен и как помощник и опора своей сестры Электры), что таило представление о покровительстве сильного слабому, то есть отражало психологическое распределение ролей в еще не объявленной к постановке пьесе, которую им суждено было сыграть впоследствии. От Цветаевой ведь при первом знакомстве не укрылись, а может быть были и ранее известны, вкусы той, к кому она обращалась «Не женщина и не мальчик, Но что-то сильней меня!».

Возвращаясь к первой встрече в другом стихотворении (№9), Цветаева снова говорит о любви с первого взгляда, о предназначенности обеих друг другу:

Сердце сразу сказало: «Милая!»
Все тебе наугад простила я,
Ничего не знав, — даже имени!
О люби меня, о люби меня!

Встреча с Парнок определила вступление Цветаевой в незнакомую ей область любовных отношений. Вероятно, по изначальной своей предрасположенности к сфере подобного рода чувств [21], она не сопротивляется им. и не испытывает смятения и отталкивания. Напротив, первоначальная ее реакция — заинтересованность парадоксальной ситуацией, то, что над ее подругой «как грозовая туча, грех», что в новых отношениях все «дьявольски наоборот», а замена привычного местоимения непривычным ощущалась как «ироническая прелесть».

Душевная раскованность Цветаевой объясняется не только ее может — быть, тогда и не осознанными ею, — пристрастиями сердца. Не надо забывать, что эмоциональные изыски всякого рода были тогда модой, и многие вполне добропорядочные люди, далекие от подобных крайностей, копировали «демонические» или запретные страсти так же, как фасоны платьев. Конечно, Цветаева не следовала тут моде, но мода позволяла ей более свободно, даже с вызовом вести себя.

Несмотря на захваченность друг другом, уже в первые дни после сближения, если стихотворение «Сегодня часу в восьмом» (№ 5) отражает истинное положение вещей, а не минутную ревнивую мнительность, отмечены, как это назвал Пруст, «перебоями чувства» (les intermittences du coeur).
Через десять дней после первого стихотворения к Парнок, вероятно, совсем недалеко отодвинутого от часа знакомства, Цветаева описывает встречу с ней на улице: подруга в сопровождении спутницы проносится на извозчике в тревожно-веселом настроении, сообщаемом быстрой ездой и соседством с возлюбленной. Цветаева реагирует на эту встречу «без гнева»; видимо, она сознавала, что их любви ничего не грозило. Все же отношения их неуклонно шли в гору, и это не остается тайной для близких друзей: Е. О. Волошина, жившая в это время в Москве и оказавшаяся в самой гуще событий, обсуждает положение с Ю. Л. Оболенской:

«(…) Что Вам Сережа (речь идет о С. Я. Эфроне, муже Цветаевой — С. П.) наговорил? Почему Вам страшно за него? — Знаю, что он опять собирается в санаторию, но думаю, что он опять раздумает. — Вот относительно Марины страшновато: там дело пошло совсем всерьез. Она куда-то с Соней уезжала на несколько дней, держала это в большом секрете. Соня эта уже поссорилась со своей подругой, с которой вместе жила, и наняла себе отдельную квартиру на Арбате. Это все меня и Лилю (сестра С. Я. Эфрона, Елизавета Яковлевна Эфрон — С. П.) очень смущает и тревожит, но мы не в силах разрушить эти чары» (…) [22].

Действительно, «дело пошло совсем всерьез», раз Цветаева доверила дочь присмотру няньки и уехала с Парнок, а Парнок разорвала с предшественницей Цветаевой.

Эта поездка (мы теперь знаем, что подруги были в Ростове Великом), как подсказывают даты, послужит темой одного из лучших стихотворений «Подруги» — «Как весело сиял» (№ 6). Описан день безумств, начинающийся в веселой сутолоке рождественского рынка и завершающийся — эскапада в чисто русском вкусе — после посещения церкви любовной сценой в монастырской гостинице.

Пьеса богата подробностями, раскрывающими психологию отношений подруг. Позиция Цветаевой в этой любви инфантильна в той мере, в какой привязанности такого рода основаны на материнско-дочернем комплексе чувств, ставящем старшую подругу, обычно носительницу инициативного начала, в положение матерински опекающей младшую, воплощение слабого, женственного, детского. Потому поведение Цветаевой отмечено чертами инфантилизма — тут и с детской невоздержанностью съеденные вафли, и умиление в честь рыжеволосой подруги «всеми рыжими лошадками», и обещание украсть из церкви понравившуюся ей икону. Этот инфантилизм сказывается и в других пьесах «Подруги». Так, в № 5 Цветаева ощущает себя в присутствии возлюбленной маленьким беззащитным Каем из «Снежной королевы» Андерсена, обладательницей детского сердца (сердце лет пяти, № 12). Психологическая схема отношений, которой Цветаева подчинена, позволяет не преодолевать, не прятать эти черты, а, напротив, всячески давать им ход.

Отчетливо инфантильность самоощущения, а, следовательно, поведения Цветаевой, раскрывается в любовной сцене:

Как я по вашим узким пальчикам
Водила сонною щекой,
Как Вы меня дразнили мальчиком,
Как я Вам нравилась такой.

Родина жеста (доверчивое и ласковое прикосновение сонной щеки к любимой руке, как и слово «пальчики» вместо «пальцы» (ср. № 9 — «В форме каждого злого пальчика») — детская.

Однако шутливо-ласковое прозвище «мальчик» иного происхождения, хотя косвенно и свидетельствует о том, что подруга не виделась Парнок взрослой: короткие волосы у женщин (Цветаева носила стрижку) были в то время редким явлением и вызывали ассоциации с прической мужчин.

В стихотворении «В оны дни» эти материнско-дочерние чувства названы своим именем:

В оны дни ты мне была, как мать,
Я в ночи тебя могла позвать.

(Речь идет о ночном крике ребенка, ищущего в матери опору.) И далее:

……………вспомяни
Незакатные оны дни,
Материнские и дочерние,
Незакатные, невечерние.

В «Письме к Амазонке» Цветаева тоже говорит о материнском характере любви инициативного, ведущего партнера.

Материнское отношение инициативной стороны к женственному объекту своей любви засвидетельствовано и в поэзии Парнок: в № 16, посвященном Цветаевой, она говорит: «Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя», в (П) № 67:

Ты дремлешь, подруга моя,
Дитя на груди материнской,

наконец, в (П) № 117 Парнок в молитве к Божьей Матери просит сохранить ее дитя, то есть любимую:

Накрой, сбереги дитя мое.

Характер отношений между своей матерью и Парнок с удивительной чуткостью уловила маленькая дочь Цветаевой. Как-то Цветаева рассуждала с ней о ее и своем детстве:

«—И я была маленькой, как ты, как Андрюша (двоюродный брат дочери Цветаевой, сын А. И. Цветаевой — С. П.).

—Я не видела. Я у няни была, а ты была у С. Я.»[23].

В представлении девочки — и совершенно правильно — уравнены по своей материнско-покровительственной роли няня и Парнок.

Сохранилось так мало фактов, что каждая ставшая известной подробность не должна быть упущена. Поэтому я привожу здесь много лет спустя сделанную дочерью Цветаевой запись, рисующую день, тоже типичный для общения подруг, — они, чередуясь, говорят стихи:

«…У мамы есть знакомая, Соня Парнок, — она тоже пишет стихи, и мы с мамой иногда ходим к ней в гости. Мама читает стихи Соне, Соня читает стихи маме, а я сижу на стуле и жду, когда мне покажут обезьянку. Потому что у Сони Парнок есть настоящая живая обезьянка, которая сидит в другой комнате на цепочке» [24].

Обезьянка осталась не только в памяти дочери Цветаевой, но по прихоти случая сохранилась на фотографии и упомянута в письме Парнок к Гуревич [25].

В начале следующего 1915 года роман продолжает стремительно развиваться, и в большей мере нет надежды на то, «чтобы разрушить эти чары», хотя со стороны старших друзей молодых супругов Эфрон в этом направлении предпринимается демарш.

В январе Е.О. Волошина с огорчением отметила, что «(…) у Сережи роман благополучно кончился, у Марины усиленно развивается и с такой неудержимой силой, которую ничем остановить уже нельзя. Ей придется перегореть в нем, и Аллах ведает, чем это завершится (…)» [26].

Немного позднее беспокойство заставляет Е. О. Волошину искать объяснения с Парнок. Отчет о посещении ее содержится в письме Е.О. Волошиной к Ю.Л. Оболенской от 5.II. 1915 года:

«(…) Я вчера была у Сони и проговорили мы с ней много часов и было у нее в речах много провалов, которые коробили меня, и были минуты в разговорах, когда мне было стыдно за себя за то, что я говорила о ней с другими людьми, осуждая ее, или изрекала холодно безапелляционные приговоры, достойные палача (…) [27].»

На этих словах Е.О. Волошина оборвала письмо из-за прихода гостей и больше к этой теме уже, к сожалению, не вернулась.

Обоснованность тревоги Волошиной подтверждают стихи этого времени: в январе Цветаева пишет такие вещи, как «Ты проходишь своей дорогою», «Могу ли не вспомнить я», «Все глаза под солнцем жгучи», «Сини подмосковные холмы»; Парнок в феврале — «Девочкой маленькой». Тем удивительнее постоянно натыкаться в «Подруге» на упоминание о конце любви, о скорой разлуке, на такие, наконец, признания, как

Твоя душа мне встала
Поперек души.

№ 12

Можно было бы думать, что это были заклинания, обереги от разлуки или следствие случайных настроений. Но выход за пределы цикла и стихотворения Парнок, обращенные не к Цветаевой, наводят на мысль, что, при всем благополучии, в отношениях подруг было великое неблагополучие. Любовь их, сама по себе непростая и трудная, разъедалась центробежными тенденциями, обоснованной и необоснованной ревностью и — при том, что обоюдная незаменимость достигла высокого предела, — превращалась в кромешный ад.

Недаром позднее Цветаева скажет об этом времени: «Так я еще мучилась 22 л. от Сони П-к, но тогда другое (человек, которого имеет в виду Цветаева, ее не любил — С. П.): она отталкивала меня, окаменевала, ногами меня топтала, но — любила!» [28].

Разлука была еще за горами, но уже появлялись первые ее предвестники, первые «примерки» того, как она будет выглядеть. В большой любви расставание обычно не бывает сразу окончательным, и отношения не захлопываются, как дверь на пружине; однажды постучавшись, расставание неоднократно отступает до рокового часа, когда все сделается необратимым. Перебои чувства учащаются, но все же Парнок и Цветаева проводят лето 1915 года вместе, сначала в Коктебеле, а затем в Святых Горах (Малороссия).

Относящиеся к предкоктебельскому периоду стихи Цветаевой продолжают регистрировать неблагополучие в ее отношениях с Парнок. В «Хочу у зеркала» (№ 14) ощутимо предчувствие скорой разлуки, а «Вспомяните, всех голов мне дороже», которое чувство меры заставило Цветаеву исключить из цикла, поражает своей раздраженной грубостью. В мае же «Сонет» Парнок (№ 17), посвященный Цветаевой, кроме прославления дарований подруги, выдает скрытую резиньяцией горечь, то есть в более прикровенной форме, чем стихи Цветаевой, говорит о том же:

Года прошли, властолюбивых вспышек
Своею тенью злой не затемня
В душе твоей, — как мало ей меня,
Беттина Арним и Марина Мнишек!

К этому же времени (точная дата пьесы не засвидетельствована, но terminus post quem non январь месяц) относится еще одно ранее не публиковавшееся стихотворение Парнок: «Этот вечер был тускло-палевый»29, свидетельствующее о непостоянстве ее любви к Цветаевой: если под спутницей скрывается Цветаева, что по датам и капризному, переменчивому характеру ее отношений с Парнок правдоподобно, неожиданное, почти брезгливое охлаждение после любовного свидания — «помню руки, от счастья слабые» — это очередное показательное отчуждение, если же имеется в виду какая-то другая женщина, пьеса свидетельствует об уклонении Парнок в сторону от Цветаевой:

Этот вечер был тускло-палевый, —
Для меня был огненный он.
Этим вечером, как пожелали вы,
Мы вошли в театр «Унион».

Помню руки, от счастья слабые,
Жилки — веточки синевы.
Чтоб коснуться руки не могла бы я,
Натянули перчатки вы.

Ах, опять подошли так близко вы,
И опять свернули с пути!
Стало ясно мне: как ни подыскивай,
Слова верного не найти.

Я сказала: «Во мраке карие
И чужие ваши глаза…»
Вальс тянулся и виды Швейцарии —
На горах турист и коза.

Улыбнулась, — вы не ответили…
Человек не во всем ли прав!