Вполголоса (1928)

14.09.2011

(1926 — 1927)

Есть бытие, но именем каким
Его назвать? — ни сон оно, ни бденье…
Баратынский

 

162.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Благорарю тебя, мой друг,
за тихое дыханье,
за нежность этих сонных рук
и сонных губ шептанье,

за эти впалые виски
и вогнутые брови,
за то, что нет в тебе тоски
моей дремучей крови,

за то, что ладанкой ладонь
на грудь мне положила,
и медленней пошел огонь
по напряженным жилам,

за то, что на твои черты
гляжу прозревшим взглядом, —
за то, что ты, мой ангел, — Ты,
и что со мной ты рядом!

14 апреля 1927. Москва

163.

Ведь я пою о той весне,
которой в яви ї нет,
но, как лунатик, ты во сне
идешь на тихий свет.

И музыка скупая слов
уже не только стих,
а перекличка наших снов
и тайн — моих, твоих…

И вот сквозит перед тобой,
сквозь ледяной хрусталь,
пустыни лунно-голубой
мерцающая даль.

18 февраля 1926

164.

А под навесом лошадь фыркает
и сено вкусно так жует.
И как слепец за поводыркою,
вновь за душою плоть идет.

Не на свиданье с гордой Музою
— по ней не стосковалась я, —
к последней, бессловесной музыке
веди меня, душа моя!

Открыли дверь и тихо вышли мне.
Куда ж девалися луга?
Вокруг, по-праздничному пышные,
стоят высокие снега…

От грусти и от умиления
пошевельнуться не могу.
А там, вдали, следы оленьи
на голубеющем снегу.

21 марта 1926

165.

Как дудочка крысолова,
как ртуть голубая луны,
колдует тихое слово,
скликая тайные сны.

Вполголоса, еле слышно,
окликая душу твою,
чтобы встала она и вышла
побродить со мною в раю.

Над озером реют птицы,
и вода ясна, как слеза…
Подымает душа ресницы —
и смотрит во все глаза.

21 марта 1926

166.

Вокруг — ночной пустыней — сцена.
Из люков духи поднялись,
и холодок шевелит стены
животрепещущих кулис.

Окончен ли, или не начат
спектакль? Безлюден черный зал,
и лишь смычек во мраке плачет
о том, чего не досказал.

Я невпопад на сцену вышла
и чувствую, что невпопад
какой-то стих уныло-пышный
уста усталые твердят.

Как в тесном платье, душно в плоти, —
и вдруг, прохладою дыша,
мне кто-то шепчет: «Сбрось лохмотья,
освобожденная душа!»

1 марта 1926

167.

И вот расстались у ворот…
Пусть будет, как завещано, —
сегодня птица гнезд не вьет
и девка косу не плетет:
сегодня Благовещенье.

Сегодня грешникам в аду
не жарче, чем в Сицилии,
и вот сегодня я иду
у Музы не на поводу, —
друг друга отпустили мы.

1 апреля 1926

168.

В.К.Звягинцевой

Папироса за папиросой.
Заседаем, решаем, судим.
Целый вечер, рыжеволосая,
вся в дыму я мерещусь людям.

А другая блуждает в пустыне…
Свет несказанно-синий!
Каждым листочком, грустные
вздрагивают осины.

Расступаются сонные своды,
открывается ясная пасека, —
«Падчерицы мои! Пасынки!..»
Вздыхает природа.

25 мая 1926

169.

И распахнулся занавес,
и я смотрю, смотрю
на первый снег, на заново
расцветшую зарю.
На розовое облако,
на голубую тень,
на этот, в новом облике
похорошевший день…
Стеклянным колокольчиком
звенит лесная тишь, —
и ты в лесу игольчатом
притихшая стоишь.

12 мая 1926

170.

Так призрачно и ясно так
мне вспомнился тот полдень длинный,
и виноградник, и ветряк
крылатый в глубине долины.

И колесом кружилась тень
по закурчавленному долу,
и был мне тот стеклянный день,
как день в раю, певуч и долог…

И как тогда, иду в тиши
и узнаю и свет и тени,
и родину моей души
приветствую сердцебиеньем.

Отлогий спуск. И поворот.
И три ступеньки к водоему, —
и вот, скиталица, и вот
мы, наконец, с тобою дома!

5 мая 1927

171.

Медленно-медленно вечер
наплывает на тихую землю,
медленно, ночи навстречу,
выходит из леса олень.

Новое ли божество
своего высылает предтечу,
старого ли божества
вижу печальную тень?

Друг ли, утраченный мной,
иль предчувствуемый в грядущем,
этой волшебной тоскою
вызван из небытия?

Темные ели к оленю
простирают молитвенно лапы.
Я преклоняю колени
и закрываю глаза.
30 октября 1926
172.

Под зеркалом небесным
скользит ночная тень,
и на скале отвесной
задумался олень —
о полуночном рае,
о голубых снегах…
И в небо упирает
высокие рога.
Дивится отраженью
завороженный взгляд:
вверху — рога оленьи
созвездием горят.

25 июня 1926

173.

В полночь рыть выходят клады,
я иду средь бела дня,
я к душе твоей не крадусь, —
слышишь издали меня.

Вор идет с отмычкой, с ломом,
я же, друг, — не утаю —
я не с ломом, я со словом
вышла по душу твою.

Все замки и скрепы рушит
дивная разрыв-трава:
из души и прямо в душу
обращенные слова.

26 января 1926

174.

Л.В.Эрарской

Я — как больной, из госпиталя
выпущенный на простор.
Я и не знала, Господи,
что воздух так остер,

что небо такое огромное,
что облака так легки,
что на лапах у ели темной
светлые коготки,

что мхи такие плюшевые,
что тишина так тиха…
Иду я, в себе подслушивая
волнение стиха.

Росинка дрожит на вереске,
раскланивается со мной, —

и все еще мне не верится,
что я пришла домой.

14 июня 1926. Братовщина

175.

О.Н.Ц.

Смотрит радостно и зорко
твой расширенный зрачок,
и в руке твоей просфорка —
молодой боровичок.

Знаю, — никакой просвирне
просфоры такой не спечь…
Сосны в сумрачной кумирне
теплят воск зеленых свеч, —

и стоишь ты у обедни,
тихая, как все вокруг,
мой утешный, мой последний,
мой благословенный друг.

20 сентября 1926

176.

Какой-то еле уловимый признак,
как после обморока мятный холодок, —
и вот уже, прозрачная, как призрак,
ты вновь переступаешь мой порог.

И сквозь тебя, в распахнутой двери,
как в занавешенной сквозной завесой раме,
горит — неизъяснимое словами! —
сиянье новорожденной зари.

И радуюсь, и тихо плачу я
с какой-то неутешною отрадой…
А там, вдали, стеклянный звон ручья,
и шорох крыл и райская прохлада.

9 октября 1926

177.

Все отдаленнее, все тише,
как погребенная в снегу,
твой зов беспомощный я слышу,
и отозваться не могу.

Но ты не плачь, но ты не сетуй,
не отпевай свою любовь.
Не знаю, где, мой друг, но где-то
мы встретимся с тобою вновь.

И в тихий час, когда на землю
нахлынет сумрак голубой,
быть может, гостьей иноземной
приду я побродить с тобой…

И загрущу о жизни здешней,
и вспомнить не смогу без слез
и этот домик и скворешню
в умильной проседи берез.

21 сентября 1926

178. ПЕСНЯ

Дремлет старая сосна
и шумит со сна.
Я к шершавому стволу,
прислонясь, стою.
— Сосенка-ровесница,
передай мне силу!
Я не девять месяцев, —
сорок лет носила,
сорок лет вынашивала,
сорок лет выпрашивала,
вымолила, выпросила,
выносила
душу.

28-29 января 1926
17 марта 1926

179.

За стеною бормотанье,
полуночный разговор…
Тихо звуковым сияньем
наполняется простор.

Это в небо дверь открыли, —
оттого так мир затих,
над пустыней тень от крыльев
невозможно-золотых.

И прозрачная, как воздух,
едкой свежестью дыша,
не во мне уже, а возле
дышишь ты, моя душа.

Миг, — и оборвется привязь,
и взлетишь над мглой полей,
не страшась и не противясь
дивной легкости своей.

17 сентября 1926

180.

… И вдруг, в полнеба, росчерк молний,
сверкнула огненная вязь, —
и стала ночь еще огромней,
и музыка оборвалась.

Лежу я, повернувшись набок,
и чувствую сквозь забытье,
как в полном мраке брезжит слабо
сознанье томное мое.

Река течет, но не уносит,
а лишь покачивае челн,
и чей-то голос, плача, просит
и надрывается о чем?

О чем ты сетуешь и молишь?
Я здесь еще, на берегу,
не отзываюсь оттого лишь,
что отозваться не могу.

Пойми же: перед вольной тенью
уже мерцал певучий рай,
и миг последний воплощенья
не торопи, не ускоряй…

25 мая 1927

181.

Все тот же сон! Возможно ль? В третий раз
Проклятый сон!..
Пушкин

И вот мне снится сон такой:
притон унылого разгула.
Вхожу, — и на меня пахнуло
духами, потом и тоской.

Беспомощно гляжу окрест,
и мне переглянуться не с кем.
Эстрада тонет в тусклом блеске,
и надрывается оркестр.

Астматик старый — барабан
устал уже пыхтеть и охать.
В дыму табачном в балаган
ползет отчаянье и похоть.

Сухой огонь струят смычки
и кровь подогревают рыбью.
Толпу качает мертвой зыбью,
и расширяются зрачки.

Нет горечи и пустоты
опустошительней и горше!
В басах стальные ходят поршни,
истомно ноют дисканты.
Под музыку творится дело
непостижимое уму:
ледащий бес девичье тело
приклеивает к своему.

Вселенной управляет ритм!
Юнец танцует вислоухий,
и зуб брильянтовый горит
в оскале хищном потаскухи…

А за окном заря встает,
небесный голубеет купол, —
и друг о друга трет фокстрот
каких-то облинялых кукол.

16 января 1927

182. ОТРЫВОК

Круглое небо. Простор унылый,
и зарево — не от заката.
Речка кровавым студнем застыла,
и месяц над ней щербатый.

Пусто очень и страшно очень,
а ветер свищет вдогонку.
Вся земля вокруг разворочена,
выворочена воронками.

Бродит в смрадном, слащавом запахе
смерть над полями голыми,
а впереди — на востоке, на западе —
полымя!

Кто-то кричит. И в голосе воющем
свой узнаю в смятеньи —
и подымаются над побоищем
шатким туманом тени.

12-18 сентября 1927 /?/

183.

Об одной лошаденке чалой
с выпяченными ребрами,
с подтянутым, точно у гончей,
вогнутым животом.

О душе ее одичалой,
о глазах ее слишком добрых,
и о том, что жизнь ее кончена,
и о том, как хлещут кнутом.

О том, как седеют за ночь
от смертельного одиночества,
и еще — о великой жалости
к казнимому и палачу…

А ты, Иван Иваныч,
— или как тебя по имени, по отчеству —
ты уж стерпи, пожалуйста:
и о тебе хлопочу.

4-6 октября 1927 /?/

184.

От смерти спешить некуда,
а все-таки — спешат.
«Некогда, некогда, некогда»
стучит ошалелый шаг.

Горланят песню рекруты,
шагая по мостовой,
и некогда, некогда, некогда,
мой друг, и нам с тобой.

Бежим к трамваю на площади
и ловим воздух ртом,
как загнанные лошади,
которых бьют кнутом.

Бежим мы, одержимые,
не спрашивая, не скорбя,
мимо людей — и мимо,
мимо самих себя.

А голод словоохотлив,
и канючит куча лохмотьев
нам, молчаливым, вслед.

Что тело к старости немощно,
что хлеба купить не на что
и пропаду на горе нет.

21 сентября 1927

185.

Ю.Л.Римской-Корсаковой

Тихо плачу и пою,
отпеваю жизнь мою.
В комнате полутемно,
тускло светится окно
и выходит из угла
старым оборотнем мгла.
Скучно шаркает туфлями
и опять, Бог весть о чем,
все упрямей и упрямей
шамкает беззубым ртом.
Тенью длинной и сутулой
распласталась на стене,
и становится за стулом,
и нашептывает мне,
и шушукает мне в ухо,
и хихикает старуха:
«Помереть ї не померла,
только время провела!»

11 апреля 1929

186.

Забились мы в кресло в сумерки —
я и тоска, сам-друг.
Все мы давно бы умерли,
да умереть недосуг.
И жаловаться некому
и не на кого пенять,
что жить —
некогда,
и бунтовать —
некогда,
и некогда — умирать,
что человек отчаялся
воду в ступе толочь,
и маятник умаялся
качаться день и ночь.

25 апреля 1927. Второй день Пасхи

187.

И отшумит тот шум и отгрохочет грохот,
которым бредишь ты во сне и наяву,
и бредовые выкрики заглохнут, —
и ты почувствуешь, что я тебя зову.

И будет тишина и сумрак синий…
И встрепенешься ты, тоскуя и скорбя,
и вдруг поймешь, поймешь, что ты блуждал в пустыне
за сотни верст от самого себя!

13 апреля 1927

188.

С.И.Чацкиной

И всем-то нам врозь идти:
этим — на люди, тем ї в безлюдье.
Но будет нам по пути,
когда умирать будем.

Взойдет над пустыней звезда,
и небо поднимется выше, —
и сколько песен тогда
мы словно впервые услышим!

27 октября 1926

189.

Е.Я.Тараховской

Мне снилось: я бреду впотьмах,
и к тьме глаза мои привыкли.
И вдруг — огонь. Духан в горах.
Гортанный говор. Пьяный выкрик.

Вхожу. Сажусь. И ни один
не обернулся из соседей.
Из бурдюка старик-лезгин
вино неторопливо цедит.

Он на меня наводит взор.
(Зрачок его кошачий сужен).
Я говорю ему в упор:
«Хозяин! Что у вас на ужин?»

Мой голос переходит в крик,
но, видно, он совсем не слышен:
и бровью не повел старик, —
зевнул в ответ, и за дверь вышел.

И страшно мне. И не пойму:
а те, что тут, со мною, возле,
те — молодые — почему
не слышали мой громкий возглас?

И почему на ту скамью,
где я сижу, как на пустую,
никто не смотрит?.. Я встаю,
машу руками, протестую —

И тотчас думаю: «Ну что ж?
Итак я невидимкой стала?
Куда теперь такой пойдешь?» —
И подхожу к окну устало…

В горах, перед началом дня,
такая тишина святая!
И пьяный смотрит сквозь меня
в окно — и говорит:»Светает…»

12 мая 1927

190.

Унылый друг,
вспомни и ты меня
раз в году,
в канун Иванова дня,
когда разрыв-трава,
разрыв-трава,
разрыв-трава
цветет!

26 января 1926

191.

Старая под старым вязом,
старая под старым небом,
старая над болью старой
призадумалася я.

А луна сверлит алмазом,
заметает лунным снегом,
застилает лунным паром
полуночные поля.

Ледяным сияньем облит
выступает шаткий призрак,
в тишине непостижимой
сам непостижимо тих, —

И лучится светлый облик,
и плывет в жемчужных ризах,
мимо,
мимо,
мимо
рук протянутых моих.

21-24 сентября 1927

192.

Из последнего одиночества
прошальной мольбой, — не пророчеством
окликаю вас, отроки-други:
одна лишь для поэта заповедь
на востоке и на западе,
на севере и на юге —
не бить
челом
веку своему,
но быть
челом века
своего, —
быть человеком.

8 февраля 1927

193.

Я гляжу на ворох желтых листьев…
Вот и вся тут золота казна!
На богатство глаз мой не завистлив, —
богатей, кто не боится зла.

Я последнюю игру играю,
и не знаю, что во сне, что наяву,
и в шестнадцатиаршинном рае
на большом приволье я живу.

Где еще закат так безнадежен?
Где еще так упоителен закат?..
Я счастливей, брат мой зарубежный,
я тебя счастливей, блудный брат!

Я не верю, что за той межою
вольный воздух, райское житье:
за морем веселье, да чужое,
а у нас и горе, да свое.

27 октября 1927

194.

Я думаю: Господи, сколько я лет проспала
и как стосковалась по этому грешному раю!
Цветут тополя. За бульваром горят купола.
Сажусь на скамью. И дышу. И глаза простираю.

Стекольщик проходит. И зайчик бежит по песку,
по мне, по траве, по младенцу в плетеной коляске,
по старой соседке моей — и сгоняет тоску
с морщинистой этой, окаменевающей маски.

Повыползла старость в своем допотопном пальто,
идет комсомол со своей молодою спесью,
но знаю: в Москве — и в России — и в мире — никто
весну не встречает такой благодарною песней.

Какая прозрачность в широком дыхании дня…
И каждый листочек — для глаза сладчайшее яство.
Какая большая волна поднимает меня!
Живи, непостижная жизнь,
расцветай,
своевольничай,
властвуй!

16 мая 1927

195.

На Арину осеннюю — в журавлиный лет —
собиралась я в странствие,
только не в теплые страны,
а подалее, друг мой, подалее.

И дождь хлестал всю ночь напролет,
и ветер всю ночь упрямствовал,
дергал оконные рамы,
и листья в саду опадали.

А в комнате тускло горел ночник,
колыхалась ночная темень,
белели саваном простыни,
потрескивало в старой мебели…

И все, и все собрались они, —
возлюбленные мои тени
пировать со мной на росстани…
Только тебя не было!
17-30 сентября 1927
196.

Что ж, опять бунтовать? Едва ли, —
барабанщик бьет отбой.
Отчудили, откочевали,
отстранствовали мы с тобой.

Нога не стремится в стремя.
Даль пустынна. Ночь темна.
Отлетело для нас время,
наступают для нас времена.

Если страшно, так только немножко,
только легкий озноб, не дрожь.
К заплаканному окошку
подойдешь, стекло протрешь —

и не переулок соседний
увидишь, о смерти скорбя,
не старуху, что к ранней обедне
спозаранку волочит себя.

Не замызганную стену
увидишь в окне своем,
не чахлый рассвет, не антенну
с задремавшим на ней воробьем,

а такое увидишь, такое,
чего и сказать не могу, —
ликование световое,
пронизывающее мглу!..

И женский голос, ликуя,
— один в световом клире —
поет и поет: Аллилуйя,
Аллилуйя миру в мире!..

12 ноября 1926

197.

Прекрасная пора была!
Мне шел двадцатый год.
Алмазною параболой
взвивался водомет.

Пушок валился с тополя,
и с самого утра
вокруг фонтана топала
в аллее детвора,

и мир был необъятнее,
и небо голубей,
и в небо голубятники
пускали голубей…

И жизнь не больше весила,
чем тополевый пух, —

и страшно так и весело
захватывало дух!

4 октября 1927

198.

Кончается мой день земной,
встречаю вечер без смятенья,
и прошлое передо мной
уж не отбрасывает тени —

той длинной тени, что в своем
беспомощном косноязычьи,
от всех других теней в отличье,
мы будущим своим зовем.

9 января 1927

199.

Памяти А.К.Герцык
Играй, Адель,
Не знай печали.
Пушкин

И голос окликнул тебя среди ночи,
и кто-то, как в детстве, качнул колыбель.
Закрылись глаза. Распахнулись очи.
Играй, Адель! Играй, Адель!

Играй, Адель! Не знай печали,
играй, Адель, — ты видишь сны,
какими грезила в начале
своей младенческой весны.

Ты видишь, как луна по волнам
мерцающий волочит шарф,
ты слышишь, как вздыхает полночь,
касаясь струн воздушных арф.

И небо — словно полный невод,
где блещет рыбья чешуя,
и на жемчужных талях с неба
к тебе спускается ладья…

И ты на корму, как лунатик, проходишь,
и тихо ладьи накреняется край,
и медленно взором пустынным обводишь
во всю ширину развернувшийся рай…
Играй, Адель! Играй, играй…

21 ноября 1927 /?/

Категории: Сборники стихов

Добавить комментарий

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.