Не вошедшее в сборник (1925-1927)

14.09.2011

(1925-1927)

Словно видишь мир сквозь граненый,
золотисто-дымный топаз,
стоит пред тобой позлащенный
в дивной росписи иконостас.

200.

Ты надрываешься, мой брат,
а я прислушиваюсь хмуро,
не верю я в благой твой мат
с блистательной колоратурой.

Стыдливей мы на склоне лет,
и слух мучительно разборчив, —
не верю в твой дремучий бред,
и в задыхания, и в корчи.

27 ноября 1925

201.

Налей мне, друг, искристого
морозного вина.
Смотри, как гнется истово
лакейская спина.

Пред той ли, этой сволочью —
не все ли ей равно?..
Играй, пускай иголочки,
морозное вино!

Все так же пробки хлопают,
струну дерет смычок,
и за окошком хлопьями
курчавится снежок,

и там, в глуши проселочной,
как встарь темным-темно.
Играй, пускай иголочки,
морозное вино!

Ну, что ж, богатства отняли,
сослали в Соловки,
а все на той же отмели
сидим мы у реки.

Не смоешь едкой щелочью
родимое пятно…
Играй, пускай иголочки,
морозное вино!

7 декабря 1925

202.

Послушай, мой друг, послушай —
флейта… И как легка!
Это ветер дует мне в душу,
как в скважины тростника.

Хотя бы в мгновенья эти
не закрывай ушей:
ведь тот же блуждает ветер
и в твоей полночной душе.

Как дудочка Крысолова,
как ртуть голубая луны,
колдует тихое слово,
скликая тайные сны.

И рвется тонкая привязь,
и нет тяготенья земли, —
не мне, а себе не противясь,
внемли мне, мой друг, внемли.

203.

Ради рифмы резвой не солгу,
уж не обессудь, маститый мастер, —
мы от колыбели разной масти:
я умею только то, что я могу.

Строгой благодарна я судьбе,
что дала мне Музу недотрогу;
узкой, но своей идем дорогой,
обе не попутчицы тебе.

204.

«Любила», «люблю», «буду любить».
А глаза-то у гостьи волчьи.
Так дятел дерево глухо долбит
день и ночь, день и ночь неумолчно,

так падает капля, пока не проест
гранита, так червь точит душу…
У каждого грешника в мире свой крест,
а мне-ї эти речи слушать.

ї Не кощунствуй, пожалуйста!
Лучше пей, сквернословь!
Не по страсти — по жалости
узнается любовь.

«Люблю!» — повторяет зубастым ртом,
повторяет и смотрит в оба.
Так глухо падает первый ком,
ударяясь о крышку гроба.

Как перед грозой, воздух затих
такой тишиной нестерпимой…
«Той казнью, которой казнила других,
ты будешь сама казнима.»

31 марта 1926

205. КОНУС

Стоит он, белый, островерхий,
как сахарная голова.
И мы карабкаемся кверху
и продвигаемся едва.

Дорога кольцами кружится ї
за оборотом оборот.
Душе нетерпеливой снится
уже сияние ворот.

Но свет слепит глаза, но скользко,
как в гололедицу ногам.
Напрасно мы считаем, сколько
осталось поворотов нам.

Спиралью всходим мы, но падать,
но падать канем будем мы.
Ты слышишь — воронье на падаль
уже слетается из тьмы?

14 апреля 1926

206.

О тебе, о себе, о России
и о тех тоска моя,
кто кровью своей оросили
тишайшие эти поля.

Да, мой друг! В бредовые, в эти
обеспамятевшие дни
не избранники только одни, —
мы все перед ней в ответе.

Матерям — в отместку войне,
или в чаяньи новой бойни,
в любви безуметь вдвойне
и рожать для родины двойни.

А нам — искупать грехи
празднословья. Держать на засове
лукавую Музу. Стихи
писать не за страх, а за совесть.

10 октября 1926

207.

Словно видишь мир сквозь граненый,
золотисто-дымный топаз,
стоит пред тобой позлащенный
в дивной росписи иконостас.

И вся-то внутри обитель,
как ларец золотой, горит,

и выходит из врат святитель,
а на посохе птичка сидит.

11 февраля 1927

208.

Ты уютом меня не приваживай,
не заманивай в душный плен,
не замуровывай заживо
меж четырех стен.

Нет палаты такой, на какую
променял бы бездомность поэт, —
оттого-то кукушка кукует,
что гнезда у нее нет.

17 февраля 1927

209.

Ходасевичу

С детства помню: груши есть такие —
сморщенные, мелкие, тугие,
и такая терпкость скрыта в них,
что едва укусишь, — сводит челюсть:
так вот для меня и эта прелесть
злых, оскомистых стихов твоих.

6 мая 1927

210.

Лень Лене, лень
тесто месить,
лень Лене, лень Лене
траву косить.
Как перепрыгивает белочка
с сосны на сосну,
за рекой сопелочка
поет в лесу.
А в селе соседнем
купол горит,
а в селе соседнем
колокол звенит,
но идти к обедне
лень Лене, лень,
лень,
лень.
28-29 мая 1927

211.

Разве не было небо
легче и голубей?
На подоконнике хлебом
кормили мы голубей.
И что-то по книжкам учили,
и сердце пускалось вскачь,
когда «Санта-Лючию»
бродячий играл скрипач.

212.

Одна лишь мне осталась услада, —
пой мне, дай мне наслушаться всласть!
Хриплый голос у тебя. Так и надо.
Не воркует голубкою страсть.

И опять ты поешь «Шелмеверсты»,
и опять, черный ангел мой,
пропасть огненная разверста
этой ночью передо мной.

И опять у самого края,
околдованная, стою,
ради этого адского рая
загубляю душу свою.

213.

За стеклом окна — стекло
неба.
Улицу заволокло
снегом.

Только этот легкий снег
не зимний.
И откуда этот снег,
скажи мне?

Тополевый ль это пух
разметан?
И взгрустнулось мне, мой друг,
отчего-то.

Будто летняя метель
в самом деле
мне последнюю постель
стелет.

214.

Ворвался в мое безлюдье,
двери высадил ногой.
Победителей не судят,
своевольник молодой.

Что ж, садись и разглагольствуй,
будь как дома — пей и ешь,
юное самодовольство
нынче досыта потешь.
Опыт мой, хотя и долог, —
этот вид мне не знаком,
и любуюсь, как зоолог
новоявленным зверьком.

Добавить комментарий

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.