Переписка с Н.Е.Веденеевой

14.09.2011

Плюс, вступительная статья к переписке С.Я.Парнок с Н.Е.Веденеевой

С.Я. Парнок — Н.Е. Веденеевой 12 мая 1932
С.Я. Парнок — Н.Е. Веденеевой 12 августа 1932
С.Я. Парнок — Н.Е. Веденеевой 22 августа 1932
С.Я. Парнок — Н.Е. Веденеевой 31 августа 1932
С.Я. Парнок — Н.Е. Веденеевой 7 июля 1933
С.Я. Парнок — Н.Е. Веденеевой 28 июля 1933

Людмила Эрарская 25/IХ

De Visu. 1994. №5/6 (16)1a
© Т. Н. Жуковская, Н. Г. Князева, Е. Б. Коркина, С. В. Полякова, 1994.

Первая книга Софии Парнок (1885-1933) «Стихотворения» вышла в 1916 г., последняя — «Вполголоса» — в 1928 г. За свою более чем четвертьвековую жизнь в литературе — ее первое стихотворение напечатано в 1906 г., последние стихи написаны за три недели до смерти, — Парнок выступала как поэт (всего вышло пять ее поэтических сборников), критик (с 1911 по 1924 гг. ею опубликовано более тридцати статей и рецензий), переводчик (до последнего времени переиздавались в ее переводах роман Ж.Ренара «Рыжик», статьи Р.Роллана, рассказы А.Барбюса).
Книга «Стихотворения» была собрана после десяти лет поэтической работы и вышла в свет в год, когда ее автору исполнилось 30 лет. Это было осознанным поступком, соблазна вступить в литературу поспешным собранием «лирических грехов лирической младости» Парнок избежала.
«В книге Парнок не много стихов, и книга эта — первая, то есть не все еще с ясностью определилось в молодом авторе даже для него самого. Но уже отчетливо виден в стихах Парнок их трагический характер, в них уже звучит низкий и слегка глуховатый голос поэта, пережившего многое»1. В этих словах Владислава Ходасевича почти уловлены главные особенности поэзии Парнок: «трагический характер» ее стихов именно не «виден» в книге, а «слышен», и звучит он именно в голосе поэта, потому что в стихах первой книги Парнок нет трагизма содержания — они очень сдержанны и ровны, четки и дистанционны, но внимание Ходасевича насторожил и слух его уловил трагизм тембра — ни от чего, на ровном месте, как врожденное качество. Трагизм как свойство голоса. И вторая особенность — способность этого голоса звучать в печатных строках. Во всей полноте переживать эту особенность могли только современники. Видимо, в случае Парнок имело место редкостное совпадение тембра ее физического голоса со звучанием ее стихов в сознании читающего, совпадение голоса реального и поэтического, органичное до неотличимости одного от другого. «Я очень радуюсь, что Вам нравится Софья Яковлевна, — писал Волошин своей знакомой. — У нее удивительный тембр голоса. А Вы полюбили ее стихи? По-моему, это не менее прекрасно, чем она сама. А это очень много»2.
«Ею было издано несколько книг стихов, неизвестных широкой публике, — тем хуже для публики»,— резюмировал Ходасевич после смерти Парнок3. И ее посмертное «Собрание стихотворений», собранное и изданное усилиями С.В.Поляковой4, достоянием широкой публики не стало, — тем лучше для стихов. Потому что Парнок, как и Ходасевич, и может быть, в большей степени, чем Ходасевич, — «поэт для немногих». Это определение, по поводу которого она так негодует в публикуемой ниже статье о Ходасевиче, — давно стало почетным званием, а негодует она, вероятно, только потому, что этих «немногих» в ее время было еще очень много, но они так стремительно убывали, что уже через неполных пятнадцать лет, в марте 1936 г., Цветаева писала Пастернаку, соблазненному иллюзией быть понятным «массам»: «И, по чести: чем масса — судья? (твоим стихам и тебе). На 40 учеников в классе сколько — любящих стихи? Ты — да я? (Процент — по моему великодушию, а на самом деле — на 400, 4.000, 40.000 — один)»5. Иными словами, «поэт для немногих» — это поэт для «любящих стихи», а наше время давно миновало, думается, даже последнюю цифру цветаевского соотношения.
Позиция Парнок как литературного критика отличалась редкой независимостью от литературной политики эпохи. Эстетическая взыскательность сочеталась а ней с несколько архаическим в ее время этическим императивом; Марина Цветаева, воспринявшая от Парнок эту литературную позицию, впоследствии определила ее как «Искусство при свете Совести» (графика М.Цветаевой. — Е.К.).
На страницах петербургского журнала «Северные записки» под псевдонимом «Андрей Полянин» Парнок помещала свои отзывы на новые произведения современников на протяжении всего времени издания журнала: 1913-1917 гг. Вернувшись в 1922 г. в Москву, после четырех крымских лет оторванности от литературной жизни, Парнок сразу же возобновила свою деятельность литературного критика. В 1922 г. ею были написаны три статьи и три рецензии6.
В возрожденном «Шиповнике» Парнок поместила статью «Дни русской лирики»7. Начиная ее напоминанием о вечном долге человека перед Богом и творчестве как выполнении этого долгового обязательства, автор полагает, что «степенью духовной платежеспособности определяется на весах вечности мировая, национальная и индивидуальная ценность личности». Переживаемое время ставит перед художником новые задачи: «Революцией, этим вихрем, сметающим все отжившее, взрываются новые ключи, возносятся новые высоты, разверзаются новые бездны, и народу, пережившему ее, в частности — каждому из нас, у Бога открывается новый кредит и тем самым определяется новая наша задолженность перед Ним. Перед каждым духовно-живым человеком, перед творческим же особенно, теперь, с большей, чем когда-либо остротой, встает вопрос: чем воздам? как воздам? и воздам ли?»8.
И в своей следующей статье — «Ходасевич» — на примере поэта, современника и сверстника, Парнок детально выясняет меру этого воздаяния, прослеживая, как в стихотворце и литераторе, по мере духовного роста в дни испытаний катастрофического времени, рождается религиозный поэт.
Летом 1922 г. Ходасевич уехал за границу, как оказалось — навсегда. «Счастливый домик» (2-е изд. М.; Берлин, 1922) он надписал Парнок на память: «Софии Яковлевне Парнок — ей-богу, с любовью. Владислав Ходасевич. 1922, лето, Москва»9. В 1922-1923 гг. они переписывались»10. Нам не известно, послала ли Парнок Ходасевичу рукопись своей статьи о нем, прочел ли он ее когда-нибудь: сходство стилистической фигуры и смысловой резиньяции в финале статьи Парнок и в заметке Ходасевича ее памяти11 — могло быть случайностью; не случайно и важно другое: Парнок первая и при жизни Ходасевича определила его место в истории своего литературного поколения: — в 1922 г. она иными словами сказала то же самое, что в 1939 г., после смерти Ходасевича, так естественно было произнести Набокову: «крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по тютчевской линии»12.
Статья С.Парнок «Ходасевич» впервые была опубликована в Приложении III к изданию: Ходасевич В. Собрание сочинений / Под ред. Дж. Малмстада и Р.Хьюза. Ann Arbor. 1990. Т.2. С.477-484. Мы рассматриваем эту публикацию как предварительную (и неудовлетворительную), ибо источник текста в ней не указан, а сам текст воспроизведен с существенными смысловыми и стилистическими искажениями.
Настоящая публикация статьи «Ходасевич» подготовлена по рукописи, представляющей собой машинопись на длинных двойных листах со значительной авторской правкой чернильным карандашом (РГАЛИ. Ф.1276. Оп.1. Ед.хр.6). В передаче текста сохранены особенности авторской орфографии, графики и пунктуации. Подчеркнутые слова передаются курсивом.

Комментарии

1a Кажется, в колонтитуле была опечатка: De Visu. 1994. № 5/6 (14)
1 Из рецензии на книгу С.Парнок «Стихотворения» (Пг., 1916): Утро России. 1916. 1 октября. № 274; перепеч. в кн.: Ходасевич В. Собрание сочинений. Ann Arbor. 1990. T.2. C.255-256.
2 Цит. по: Купченко В.П. С.Я.Парнок и М.А.Волошин: К истории взаимоотношений // Лица: Биографический альманах. М.; СПб., 1992. [Вып.] 1. С.425.
3 Ходасевич В. С.Я.Парнок // Возрождение. Париж, 1933. 14 сентября. № 3026; перепеч. в кн.: Ходасевич В. Колеблемый треножник: Избранное / Сост. и подгот. текста В.Г.Перельмутера; Коммент. Е.М.Беня; Под общ. ред. Н.А.Богомолова. С. 433-435.
4 Парнок С. Собрание стихотворений / Подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. С.В.Поляковой. Ann Arbor, 1979. Ценность труда составителя, к глубокому сожалению, снижена по вине издателей — небрежность набора и количество опечаток в этой книге беспримерны.
5 РГАЛИ. Ф.1190. Оп.3. Ед.хр.26. Л.161.
6 «Дни русской лирики», «Ходасевич» и несохранившаяся статья о поэзии Ахматовой; две рецензии напечатаны в «Шиповнике», см. примеч. 7. Отзыв об «Эротических сонетах» А.Эфроса не сохранился.
7 Шиповник: Сб. литературы и искусства / Под редакцией Ф.Степуна. М., 1921 № 1. С. 157-163. Статья напечатана под обычным для критики Парнок псевдонимом «Андрей Полянин», это был последний случай его использования: две свои следующие статьи «Ходасевич» и «Б.Пастернак и другие» — Парнок подписала своим именем. В этой же книге «Шиповника» помещены и две рецензии Парнок на «Золотую ладонь» К. Липскерова и на «Сады» Г.Иванова.
8 Там же. С. 157.
9 Сейчас книга хранится а библиотеке РГАЛИ.
10 В сентябре 1922 г. Ходасевич писал жене из Берлина об «ужасающем» кризисе в Германии: «В России же думают, что здесь — рай. Соня Парнок просит, напр, за ее гонорар (1200 марок) (стихи Парнок были опубликованы Ходасевичем в «Беседы». — Е.К.) прислать ей: 2 пары ботинок, 2 пары чулок и шевиоту на платье. Но — одна пара ботинок стоит 4 тысячи, ну — 3. Итого, за ее стихи можно послать немного меньше одного башмака. Впрочем, послать-то нельзя, т.к. вывоз обуви и мануфактуры воспрещен» (РГАЛИ. Ф.537. Оп.1. Ед.хр.49).
11 Ср.: «… а если только немногие задумываются над этим, то тем хуже для многих» (Парнок С. Ходасевич) — «… почти неизвестные широкой публике — тем хуже для публики» (Ходасевич Вл. С.Я.Парнок.) Париж, 1939. Кн. 69.
12 Современные записки. Париж, 1939. Кн. 69. С.262.

Источник — De Visu. 1994. №5/6 (16)

***

Перед нами — человеческие документы, отражающие величайшую в жизни их автора привязанность и
как бы комментирующие посвященные Н.Е.Веденеевой замечательные, но до сих пор, увы, не
публиковавшиеся в России циклы стихов «Большая Медведица» и «Ненужное добро». Письма отличаются
благородной сдержанностью: Парнок, как, может быть, никто, понимала, что эмоциональное
бесстыдство самораскрытия, без которого не может жить поэзия, — не для писем, и потому «град и
угли огненные», как сказано в «Псалмах», оставлены ею в ограде стихов. Большинство писем
написано Парнок во время поездки по Волге, одно — в Москве и два последние в Каринском.
Московская записочка отражает начало отношений, письма из Каринского, вероятно, последнее, что
вышло из-под ее пера, — на пороге смерти, как бы символизируя любовь до гроба.

К сожалению, биография Парнок известна столь отрывочно, что более подробно, чем это здесь
сделано, нельзя осветить многие факты. Письма печатаются по автографам, хранящимся в бумагах
сына Н.Е.Веденеевой Е.Сиротинина, который в 1978 г. любезно разрешил мне снять с них копии, не
предавая их пока гласности. Теперь, по прошествии стольких лет, я считаю себя вправе опубликовать
письма — tempora mutantur, и взгляды на многие вещи изменились.

Адресат писем — Нина Евгеньевна Веденеева (1882 — 31 декабря 1955), крупный ученый-физик.
Уроженка Тифлиса, некоторое время она обучалась в университете за границей. При жизни Парнок
Веденеева преподавала во 2-м МГУ, впоследствии много лет стояла во главе лаборатории
кристаллографии при одном из московских научно-исследовательских институтов. Знакомство с
Парнок состоялось в 1932 г.: она была коллегой по МГУ с ближайшим другом Парнок О.Н.Цубербиллер

***

12.V.1932

Милая благодетельница,чтобы не думать больше о нашем долге1, решила заехать к Вам сегодня же, рискуя даже не застать
Вас дома. Оставляю Вам 60 руб. Это по приблизительному подсчету то, что мы Вам должны.
Еще нас смущает вопрос о том, как, не обидев Веру Алексеевну2, компенсировать затраченные ею
для нас время и силы. Пожалуйста, помогите нам и в этом, т.к. такова уж наша судьба — быть
Вашими должниками.
Чашечку голубую тоже не возвращаю — пусть погостит еще у меня: это единственная реальность,
убеждающая меня в том, что поездка моя была не сон и что я, действительно, была в Кашине.

Ваша С.П.

Комментарии
1 Долг, о котором идет речь, связан с совместной летней жизнью в Кашине С.Парнок, Н.Веденеевой
и О.Цубербиллер, и под «мы» подразумевается О.Цубербиллер.

2 Имеется в виду прислуга Н.Веденеевой.

Источник — De Visu. 1994. №5/6 (16)

***

12.VIII.1932

Рыбинск

Милый друг!

Пишу на дебаркадере, под плеск воды и под грустные мысли о том, что первый блин комом. Волга
обмелела, и вот уже 4 дня, как большие Камские пароходы делают свой рейс только от Нижнего.
Надеемся, что доберемся до Нижнего маленьким пароходом, а там пересядем на настоящий. Удалось
достать комнату в гостинице и без клопов. Это пока — первая удача. Но несмотря на докуку,
радуюсь широкой реке и тому, как на ней хорошо дышится. С Кашиным простилась «скрипя сердцем».
Целуем обе.

С.

Очень думаю о моей милой дриаде и жду весточки.

***

22.VIII.1932

Пермь

Мой дорогой, мой обожаемый друг!

Вчера с суточным опозданием мы добрались, наконец, до Перми. С большим трудом разыскали, где
здесь хранятся письма до востребования, и только сегодня удалось достать их. И вот, наконец, я
получила 2 письма от тебя (от 12 VIII и 14-го) — первые за столько дней ожидания и тревоги. Есть
вещи, за которые не благодарят, но именно благодарность переполняет меня, когда я вновь и вновь
перечитываю эти письма. Они такие ласковые и такие твои! Так ты не знаешь, поняла ли я, или нет,
что ты не «не добрая»3. Если бы я не поняла этого, не было бы всего, что было. Я вообще думаю,
что и ты и я понимаем друг друга, — только нам надо побольше быть вместе. Я не люблю разлуки, а
особенно тогда, когда она предшествует слишком кратким встречам и все новым и новым хотя бы
маленьким разлукам. Помнишь, — у Тютчева?

— «Кто может молвить до свиданья
Чрез бездну двух или трех дней?»4

Да, Вильгельмина5, к тебе я как-то суеверно-жадна, и ты не должна ни сердиться на меня за это,
ни тяготиться этим. Ты бы хотела видеть меня более спокойной? Не хоти. Успеем еще успокоиться!
Теперь, когда я знаю, что ты здорова, что ты думаешь обо мне и как думаешь, все в мире в
порядке. Даже Пермь, хуже которой я не знаю города, стала совсем милой. Обратное плаванье будет
мне отдыхом и радостью. Я знаю, что ждет меня, и каждый день теперь осмыслен.
Отсюда мы должны уйти в полночь, но из-за катастрофического обмеления Камы пароходы идут
фантастически, садятся на мель, терпят аварии, и мирное путешествие по реке обращается в
авантюру. Не знаю, когда мы будем в Нижнем. Надеюсь, что на этот раз в Казань-то мы приедем не
ночью, а днем, и я получу там письма от тебя. А твое письмо в Кинешму так и пропало. Хоть
поезжай опять до Рыбинска, чтобы получить его! Наше возвращение по Оке и по Москва-реке,
по-видимому, не состоится. В Нижний мы, вероятно, приедем числа 27-го, и некогда уже будет
пускаться в новое, тоже рискованное, плаванье, а придется вернуться в Москву поездом. Так мы и
будем, как и рассчитывали, 28-го дома, и Ольга Николаевна успеет, не торопясь, приступить к
своей работе. Не знаю, достаточно ли она отдохнула. Надеюсь, что на обратном пути, за 5 дней на
воде, она побольше посвежеет и пободреет. Я очень старалась не переваливать на нее своей
тяжести, но ты не знаешь, какая я. Я хотя и мало говорила и не жаловалась, но была сама не своя.
Маленькая-большая! твоя гребля меня беспокоит, как бы «бодрая старушка» не нажила себе большого
расширения сердца. Будь здорова, моя милая!
Никаких предтеч рогатых навстречу мне не выходило6 и не выйдет, и ни перед кем колен не
преклоню. Да я и не могу этого сделать, т.к. и не вставала с колен с тех пор, как в Кашине
очутилась в такой позиции.
Сегодня 22-ое. Ты вчера приехала в Днепропетровск7. Милая! Знаю, что тебе хорошо, и радуюсь
этому. Ты, пожалуйста, пойми, что это совсем так. А если полная моя, бескорыстная радость
иногда осложняется грустью, то этим нисколько не аннулируется. Ты всегда знай, что мне дорого
то, что — твое и что дает тебе счастье. И если я в те минуты, когда ты со своими, не хочу и не
могу выходить из тени, то это совсем не потому, что я эгоистична и себялюбива. Одним словом,
несмотря на все мои кипения, я в глубине-таки прозрачна, и я твой друг, Вильгельмина. Я не знаю,
как ты относишься к слову поэта, но, очевидно, считаешь его легковесней, чем человеческое слово,
если ждешь от меня всяких непостоянств. Пойми же мое человеческое и. мое львиное8 слово и поверь
ему до конца. Или так тебе уже менее интересно становится иметь дело со львятами?
Я не меньше Лии Исааковны9 знаю, какая ты, и знаю, что ты прекрасна, но я болею тобой, и поэтому
не всегда могу быть приятна и понятна тебе, как и ты мне, потому что ты иногда для меня
источник большой боли, как и я для тебя. Но все хорошо и все будет хорошо, потому что
главное есть.
Твоему Жене10 передай привет, и помни, что я тебе о нем сказала. Твоему брату, если это не
глупо, тоже.

Нежно тебя люблю, нежно тебя целую и жду.

Твоя С.

[На полях:] Ольга Николаевна шлет тебе сердечный привет.

[Приписка в верхнем углу письма:] Чувствуешь, какая на бумаге пыль? Я пишу тебе на палубе.
Города за завесой пыли не видно: это Пермь!

Комментарии

3 Парнок говорит о своем стихотворении веденеевского цикла «Большая Медведица»:

Ведь ты не добрая, не злая,
Ведь ты, как сухостой, суха, —
Зачем несу тебе, не знаю,
Я семизвездие стиха.

4 Цитата из пьесы Тютчева «Увы, что нашего незнанья // И беспомощней и грустней?»

5 Происхождение этого прозвища мы не знаем.

6 Возможно, здесь намек на стихотворение из сборника Парнок «Вполголоса» «Медленно-медленно
вечер…».

7 В Днепропетровске жил брат Н.Веденеевой, строитель Днепрогэса.

8 Парнок в нескольких письмах говорит о своей львиной природе; семантика подобного
отождествления остается неясной. (Парнок — «Лев» по знаку Зодиака. — Ред.)

9 Подразумевается, очевидно, какая-то знакомая Н.Веденеевой.

10 Женя — сын Н.Веденеевой.

С повинной!

Привет из Днепропетровска —
от людоеда и варвара11,
которому не найти названия
даже в словаре Даля.

***

31.VIII. 1932

Комментарии
11 Судя по этой записочке, Парнок неожиданно изменила свои первоначальные планы и поехала в
Днепропетровск, чтобы увидеться с Н.Веденеевой. Этот поступок она сама расценивала как дикий,
эксцентричный и потому процитировала свою пьесу из цикла «Ненужное добро», где поэты с их
повышенной эмоциональностью сравниваются с дикарями и варварами:

Мы — дикари, мы — людоеды.
Смотри же, помни: еду. еду…
Эх, “еду, еду — не свищу,
А как наеду, не спущу”

***

7.VII.1933

Каринское

Маленькая моя девочка!
Вчерашнее мое письмо ушло только нынче, потому что почта была закрыта вчера. Сколько дней
оно будет странствовать до Москвы, и застанет ли тебя там, — не знаю. Поэтому пользуюсь оказией,
и на всякий случай посылаю тебе второе письмо, которое опустит в. Москве в почтовый ящик
здешний аптекарь завтра рано утром и которое ты должна будешь получить 8-го вечером или 9-го
утром.
Я не хочу, чтобы твои дни омрачались неизвестностью и сомнениями обо мне. Поэтому еще раз
повторяю, что мы с трудом, но все-таки благополучно добрались до Каринскогo12. Пока я не
раскаиваюсь, что приехала сюда, хотя 3-й день почти беспрерывно мокну под дождем. Сейчас со
всех сторон обступила гроза, темно, громыхает, и от этого на сердце еще беспокойней. Мне очень
пусто без тебя, милый друг! На мое счастье мне сейчас очень спится, и дни проходят в какой-то
ошалелости. Что будет дальше — не знаю, и подумать боюсь. Пока не получила ни одного письма от
тебя. Что бы там ни попискивал твой зайчонок, а все-таки, а все-таки…
Пока мы отделены друг от друга только десятками километров и сплошной стеной дождя, но через
несколько дней ты отъедешь от меня на сотни километров, а потом еще дальше, и мне будет еще
одиноче13. Кстати, в прошлом письме я забыла попросить тебя прислать мне свой крымский адрес.
Я напишу тебе несколько раз, я не хочу омрачать твой отдых моим молчанием. Я хочу, чтобы тебе
было хорошо, Нина!
После напряжения последних дней наступил полный упадок сил, и я в ужасе, что будет, если эта
апатия будет с каждым днем все усиливаться! Пока никуда нельзя было выйти из-за дождя, и я
чувствую себя безумно отяжелевшей, всячески.
Здесь очень живописно, и я знаю, что этот пейзаж должен мне очень нравиться, но я пока еще не
вижу его.
Как-то ты будешь отдыхать, милая моя? Надеюсь, что начнешь талантливее меня.
Прежде всего, береги себя, — и физически и морально. Забудь свои естествоиспытательские
склонности и никак не эксприментируй14. Скушно ли тебе без меня в Москве, или дни так забиты
работой, что ты и не успеваешь замечать, что меня там нет? Я очень тебя люблю, Нина!
Утешаю себя всякими разумными мыслями о том, что все хорошо и будет еще лучше. Жду тебя. Комната
у нас отличная, терраса тоже, панорама вокруг — хоть куда. Здесь мы пока вполне сыты, а когда
пройдет дождевая пора, может 6ыть накопятся и силы и будет откуда их брать для прогулок и
проч., станет веселее.
А главное, когда наладится наша переписка, и я буду знать, что с тобой, что ты думаешь и любишь
ли меня!
Будь здорова, «мой демон шалый»15, не забывай меня. Пришли мне 10 конвертов с марками, 10 марок
и 10 открыток — всего этого здесь нельзя достать.
Твоя приунывшая от дождя

Соняшка.

Следующее письмо адресую в Кичкас.

Комментарии

12 На пути в Каринское машина, в которой ехали Парнок и О.Цубербиллер, увязла в глубокой грязи,
откуда ее еле вытащили солдаты.

13 Н.Веденеева уезжала в отпуск на юг.

14 Это странное написание появляется еще раз. По-видимому, слово из домашнего лексикона
Н.Веденеевой.

15 Цитата из стихотворения цикла «Ненужное добро»:

Моя любовь, мой демон шалый!

***

28.VII.1933

Каринское

Здравствуй, Ниночка, голубчик мой!
Пишу тебе на террасе, ранним утром. Вчера в 5 приемов шел дождь, а в светлые промежутки я ходила
на почту, пробовала звонить в Москву (два раза), но телефон, как водится, испорчен. Хотела
проверить свой ножтранс16, и очень рада, что он, оказывается, все-таки действует. Тьфу, тьфу,
тьфу! (Правым ртом через левое плечо). Жив курилка и перебирает еще ногами! Дружочек мой!
Ходила я звонить Верочке17, потому что очень опечалилась вчера ее открыткой, написанной
каким-то диким почерком, в которой она ласковенько говорит мне, что совсем больна, что вот уже
8 дней у нее высокая температура (39°) и что «будет больна еще долго». У нее, как сейчас
водится в Москве, желудочная инфекция, а говоря понятней — острый колит (а может быть
дизентерия, потому что с кровью).
Пойду звонить к ней утром, предложу свои услуги. Очень мне грустненько, что я не хожу за ней,
когда ей так нехорошо! Она была так добра и чутка ко мне, когда я хворала. А я выхожу такой
скаредной в отношениях с ней, когда хворает она. Если б не Ольга [32] Николаевна, которая,
конечно, не пустит меня одну в Москву, я сейчас бы поехала к Верочке. Но она пишет, что ходить
за ней есть кому. Она всегда так затяжно и гнило xворает, что мне очень страшно, когда она
заболевает. Если б она ушла, для меня это было бы большим ударом, — я потеряла бы близкого
поэта и преданного друга и наперсницу в сердечных моих горестях. Она — наш друг — мой и твой.
Думай о ней с любовью и хоти, чтобы она жила!
Ее открытку я получила вчера одновременно с твоей (от 21/VII), в которой ты вдруг вспоминаешь
Верочку и велишь ей кланяться. От тебя с 24-го нет опять писем. Вчера (27-го!) получена
телеграмма, посланная 22-го. На ней отметка педантичной почты («23-го выходной день»), то
есть 23-го — воскресенье почта гуляла и поэтому телеграмма не могла быть доставлена в этот
день, а 24-го, 25-го и 26-го почта, очевидно, очухивалась после выходного дня (о чем в
педантическом примечании конечно не упоминается)…
Милая моя! Будь здорова. Крепенько тебя целую, ангел мой! Очень прошу тебя: когда приедешь в
Москву 20-го, будь осторожна в еде. Не ходи обедать в Дом ученых и ни в какие другие заведения.
Пусть лучше Вера Алексеевна постряпает для тебя в этот день дома. Так вернее. Ладно? Не
кушай килек, камсы, консервов, мороженого, не пей прохладительных напитков, а лучше всего
скорей приезжай к нам, а мы-то уж тебя покормим не за страх, а за совесть! Все те же ли у тебя
планы, то есть собираешься ли ты в тот же день, как вернешься с Днепростроя, направиться в
Каринское?
На этот вопрос не забудь ответить заблаговременно, чтобы я могла послать за тобой отсюда на
станцию лошадь. Ты выйди из вагона простоволосая, и по твоей белой головушке тебя среди всех
отличит возница. А ты, выйдя, спроси, нет ли кого из Каринского. Ладно?
Голубчик мой! Я тебе писала вчера утром и отправила заказным, но ввиду исключительной работы
почты — в Кичкасе, ввиду того, что 2 заказных письма моих там и 1 телеграмма прилипли к чьим-то
пытливым рукам, у меня нет никакой веры в то, что и вчерашнее мое письмо не постигнет та же
участь. Писать незнакомцам у меня нет никакой охоты (пусть развлекаются собственными
средствами), а человек я упрямый и хочу, чтобы мои письма все-таки доходили до тех людей,
кому я их адресую (хотя бы во вторую очередь!). Поэтому это письмо я хочу отправить с обратной
распиской, если этот вид ручательства за доставку корреспонденции сохранился. А
действительность этой гарантии мы таким образом проверим на опыте. Ведь ты у меня
естествоиспытатель? Вот и я эксприментирую (правда в совсем другой области).
Ты в своей ответной телеграмме пишешь, что «часто писала с Днепростроя». Так вот оттуда я
получила только 1 письмо и 1 открытку. Я же послала тебе в Кичкас 3 письма, из коих 2
заказными (9-10-го и 11 июля), и ни их, ни моей телеграммы от 13/VII ты до сих пор (сейчас уже
28/VII) не получила. Положение совершенно ясное, не так ли?
Заметно похолодало. Утра и вечера уже очень прохладные, и я ожила, стала xopошо спать, все
«чудеса» мои кончились — я не падаю, не ношусь по комнате и прочнее держусь на ногах. С
удовольствием чувствую твердую землю под ногами и хватаюсь за нее всей ножной пятерней!
Рррр! Львы как будто опять котируются на бирже.

Целую тебя нежненько и крепенько и всячески.

Твоя Львинова.

P.S. Да! Меня смущает одно обстоятельство, и не знаю, как тебе об этом сказать… предположим,
скажу хотя бы так:

Как мне это ни прискорбно,
Здесь на виллах нет уборных,
Но повсюду, мой кумир,
Приготовлен вам…

А все прочее в порядке, и живем мы здесь удобнее и не менее вкусно, чем в Кашине.

С.

Комментарии

16 Парнок иронически обыгрывает пристрастие того времени к обычно нелепым сокращениям; ножтранс
— ножной транспорт.

17 Звягинцева Bеpa Клавдиевна (1894-1972) — поэт и переводчик, близкая знакомая Парнок. После
смерти Парнок ее либретто оперы А. Спендиарова «Алмаст» было издано в переработке В.3вягинцевой.

***

25/IХ

Дорогие мои,
завтра будет месяц, как умерла наша Соня. Я се застала уже в гробу — она умерла в половине
двенадцатого дня, а я пришла в пять часов. Она заболела 25-го в ночь — началось с желудка — она
не могла переварить грибы — никакие клизмы не помогали, начались рвота и удушье, сердце начало
плохо работать, она, бедная, металась в смертельной тоске и к ночи впала в бессознательное
состояние. Все смотрела в правый угол и от кого-то отмахивалась. При ней были Oльга
Николаевна и Нина Евгеньевна1, 26-го, в 11 1/2 час. она, не приходя в себя, умерла от
разрыва сердца. Лицо ее было изумительно, она улыбалась радостно и сразу помолодела, потом
через несколько часов — скорбная складка залегла между бровями, а когда мы ее привезли в
Москву (75 верст на лошади), лицо стало мудро-спокойным с печатью вечной и неразрешимой
тайны. Ольга Николаевна все вспрыскивала ей формалин, и потому Соня совсем не разложилась.
Отпевание было там, в Каринском, а тут была панихида. С такой громадной любовью и нежностью
были мы около нее все время. Так все были потрясены и выбиты из колеи. Сколько было слез и
отчаяния около ее гроба. Ольга Николаевна — святой человек, человек, который стоит на
большой духовной высоте. Это герой нашего серого будня. Она была ею при жизни Сони, и осталась
ею после ее смерти. Теперь мы так часто собираемся около Ольги Николаевны— в этой громадной
с голубой лампой комнате. На письменном столе стоят все Сонины какие только есть портреты и
масса цветов. Сначала было жутко и до отчаяния тоскливо в их комнате без Сони. Теперь появилось
сознание, что она жива, что она с нами, и новое чувство, что ей там стало легче. Я познакомила
Кору Евгеньевну2 с Ольгой Николаевной — для Ольги Николаевны эта встреча была
радостью — так как было письмо. Похоронили на Введенских горах. Прелестное место. Над
головой голубые ели. Могила вся в цветах. Послезавтра будет панихида, а вечером собрание
друзей! Да, столько пережито, что трудно написать, рассказать! Столь ко моментов совершенно
незабываемых на всю жизнь! Знаю, что единственно, что примиряет с ее смертью, — это сознание,
что болезнь бы ее прогрессировала бы и превратила бы нашу Соню в живой с еле ворочащимся
языком труп. Это самое страшное для нее и для всех было бы!
Ну вот! И теперь мне хочется верить, что и я скоро умру, а с другой стороны спрашиваешь себя,
а с чем ты предстанешь туда? Ничего не достигнуто и ничего не сделано! Милые мои, я бездарный
человек в жизни — во всех отношениях, из-за этого я страдаю и сама мучаюсь! Боже мой, с каким
бы я наслаждением пожила бы около Любы — чтобы помочь ей. Знаю, что ей послана громадная помощь
моральная, но ведь физически я бы ей пригодилась бы! Женичка, Вы пишете про мою силу и
мятежность — милая — я мечтаю о покое — я мечтаю быть смиренной, кроткой и ясной и любящей!
Ах, милая, я ничего не умею, я такой ребенок — который и ходить еще не умеет! Но я поднимусь
на ноги — верьте в меня, только Вы верьте! Слышите? Женичка, я иногда завидую Вашей умудренности
и Вашей внутренней покорности. А я безумная и дикая все еще — все еще! И иногда мне кажется,
что все это происходит— от пустоты, нелюбви и эгоизма!

————

Теперь, что с Любой? Я сегодня Вам послала 25 р. только, а хотела больше, но сейчас
невыясненности с театром, я пока еще фактически не служу. Как Любино здоровье? Почему о
письме ни слова? И о К Е ни слова! З М3 в Москве, я у
нее была! Она очень похудела, но здорова.
Мои дорогие! Целую Вас и очень люблю. Пишите хоть открытки, пожалуйста!

Ваша Людмила.

Открытку Любы получила. Еще раз, дорогая, поздравляю тебя со дней имянин — желаю радости и з
доровья.
Дорогая Женя! Посылаю Вам стихи Сони за три недели до ее смерти:

————

«Будем счастливы во что бы то ни стало»…
Да, мой друг, мне счастье стало в жизнь!
Вот уже смертельная усталость
И глаза и душу мне смежит.

Вот уж не бунтуя, не противясь
Слышу я, как сердце бьет отбой.
Я слабею и слабеет привязь
Крепко нас вязавшая с тобой.

Вот уж ветер вольно веет выше, выше,
Все в цвету, и тихо все вокруг.
До свиданья, друг мой! Ты не слышишь.
Я с тобой прощаюсь, дальний друг.

Каринское
31 июля 1933 г.

Эти стихи посвящены Нине Евгеньевне, первые строчки — как цитата самой Нины
Евгеньевны (из ее письма к Соне). Правда, какие замечательные, полные предчувствия стихи?
Ах, Женичка, я живу и не отдаю себе отчета — как во сне! И Сонина смерть — это сон для меня.
И кажется, что я проснусь и жизнь будет, как кошмар! На сегодня больше не пишется.
Целую.

Людмила.

Комментарии

Письмо печатается по автографу из архива Т.Н.Жуковской (Черноголовка, Московской обл.) с
сохранением особенностей оригинала.

1 О.Н.Цубербиллер и Н.Е.Веденеева.

2 Речь идет о К. Е. Антаровой — певице (контральто), артистке Большого театра, авторе
теософской книги «Две жизни».

3 Гагина З.М., см. о ней примеч. 1 к письму 3 Е. Герцык.

Добавить комментарий

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.